«Нет принуждения в религии. Уже ясно отличился прямой путь от заблуждения»
— Коран, сура «Аль-Бакара», 2:256
История становления всех церквей в философском аспекте представляет собой, пожалуй, наиболее драматичный пример расхождения между сущностью и явлением, поскольку является ответом на вопрос о соответствии смыслов изначального Откровения и его воплощения через общественные институты. Эта проблематика остаётся центральной темой для понимания современной геополитической ситуации, в которой религиозный фактор играет всё более значимую роль.
Исторически сложившиеся формы так называемых «авраамических» религий — иудаизма, христианства и ислама — при всём их внешнем различии обладают сходством в ключевом аспекте: и раввинат, и клир, и улемы при всём культурном многообразии выполняют одну и ту же социальную функцию: монопольное право на толкование истины на основе священных текстов и, следовательно, на определение того, что́ есть воля Божия применительно к конкретным обстоятельствам жизни. Эта монополия, однако, вступает в фундаментальное противоречие с тем, что являлось изначальной сутью Откровений, положивших начало авраамическим религиям, которую можно кратко сформулировать как Идея о созидании на Земле Царствия Божиего усилиями самих людей в Божием водительстве. В этом Царствии никто из людей не является рабом другому, никто не угнетает и не тиранит других, и все живут достигая свободы, осваивая свой личностный потенциал развития на основе прямого диалога с Богом по жизни. Коранический термин фуркан (араб. الفرقان — Различение) указывает именно на эту способность человека самостоятельно распознавать истину и ложь, добро и зло, не нуждаясь в посредничестве духовной корпорации. Однако эта Идея оказалась либо перенесённой в неопределённо отдалённое будущее (в иудаизме — до прихода Мессии для иудеев), либо отвергнутой как ересь (в историческом христианстве после Никейского собора), либо фактически не реализованной (в исторически сложившемся исламе, где власть улемов заместила веру обрядовостью). Результатом этого процесса стало то, что можно назвать обрядоверием — подменой живой веры как способа бытия формальным соблюдением ритуалов и беспрекословным послушанием духовным авторитетам.
Концептуальная неопределённость государств, проистекающая из этого разрыва между декларируемой сутью и реальной практикой, становится особенно очевидной при анализе современного Ирана. Теократическая система, основанная на доктрине велаят-е факих (перс. ولایت فقیه — правление факиха-правоведа), демонстрирует классический парадокс: Коран призывает к справедливости, развитию человеческого потенциала, освобождению от тирании и категорически запрещает ростовщичество, однако иранский режим являет миру экономическую стагнацию, системную коррупцию и концептуальную неспособность предложить работающую модель развития. Разрыв между кораническим содержанием и практикой режима становится всё более очевидным для иранской молодёжи, получающей образование и доступ к альтернативным источникам информации.
Исторический опыт Российской империи может дать поучительный пример для описания подобных кризисов. Никонианское православие к началу XX века полностью утратило способность отвечать на вызовы времени, поскольку синодальная церковь превратилась к тому времени в коррумпированный департамент государственного аппарата, обслуживающий интересы самодержавия. На это указывал ещё святитель Игнатий Брянчанинов в записке «О необходимости Собора по нынешнему состоянию Российской Православной Церкви» (1862–1866), где он констатировал, что «христианство соделывается невидимым для нас, когда мы покушаемся смесить его со служением миру». Святитель диагностировал системный кризис Православной Церкви и предсказал её грядущую катастрофу с поразительной точностью. Его главный тезис: «здание Церкви, которое колеблется уже давно, поколеблется страшно и быстро» — реализовался через полвека в революционном крушении. Не вняв предостережению Святителя, монархическая система Российской Империи подошла к своему коллапсу. Большевики смогли перехватить управление государственностью и сохранить единство только потому, что отказавшись от церковной схоластики, смогли наполнить бессодержательные марксистские лозунги жизненными смыслами справедливости и реализовать на практике русскую цивилизационную идею искоренения эксплуатации, концептуально определённую и отвечающую на насущные вопросы миллионов людей, которые ранее не получали удовлетворительных ответов от авторитетов церкви.
Главный вывод в такой исторической параллели состоит в том, что победа в глобальном противостоянии определяется не военной силой и даже не экономическим могуществом, а концептуальным превосходством — способностью предложить народу более адекватное описание картины мира и более привлекательный образ будущего. Это вопрос гносеологического характера. Провал американской политики в отношении Ирана в виде санкций, попыток «цветных революций», точечных ударов объясняется тем, что США работают преимущественно на экономическом и военном приоритетах управления, не имея концептуальной альтернативы, которая была бы привлекательна для иранского общества. Либеральная идеология прав человека и свободного рынка уже давно дискредитирована в глазах значительной части населения Земли, как идеологическое прикрытие для неоколониальной экспансии и геноцида.
Вместе с тем иранский теократический режим обнажает свою несостоятельность и вызывает необходимость пересмотра управленческой элитой Ирана фундаментальных вопросов управления, от которых зависит не только их социальный статус, судьба иранского народа, но и роль Ближнего Востока в глобальной политике. Вопрос заключается даже не в том, произойдёт ли трансформация теократического режима, а в том, кто и как перехватит управление государственностью. Запад навязывает иранскому руководству деструктивные сценарии — расчленение страны по этническому признаку, затяжную гражданскую войну, радикализацию режима и установление прозападного марионеточного правительства. Но все эти сценарии противостоят единственно конструктивному, всецело объединяющему иранский народ варианту: формированию концепции, которую можно назвать правоверность. В кораническом контексте это понятие принципиально отличается от понятия «ислам» как формальной принадлежности к религиозной общине и указывает на внутреннее состояние человека, а не на внешнее соблюдение обрядов.
Правоверность в данном контексте означает восстановление традиции прямого взаимодействия человека с истиной Жизни через Деятельный интеллект, в развитии способности к Различению (фуркан) у каждого человека, результатом чего должно стать не эфемерное «спасение» в грядущем «царствии божьем», а создание общности устремлённых к праведности. Примечательно, что исламская цивилизация уже знала традицию, воплощавшую принцип познания истины, — традицию фальсафы (араб. فلسفة). Для персидской культуры особое значение имеет фигура Ибн Сины (Авиценны), чья философская система хикмат (перс. حکمت — мудрость) отстаивала совместимость разума и Откровения, право мыслителя на самостоятельное постижение божественной истины без слепого следования авторитетам (таклид, араб. تقليد). После того, как аль-Газали подверг жестокой критике систему Авиценны, начался долгий исторический процесс маргинализации фальсафы в суннитском богословском мейнстриме и представляет собой один из ключевых моментов, когда богословие потеснило свободное философское исследование. Возвращение к правоверности может означать для Ирана в том числе и восстановление прерванной традиции хикмат (перс. حکمت — мудрость), которая продолжалась в исфаханской философской школе вплоть до Муллы Садры и сохраняет потенциал для творческого развития.
Потенциал цивилизационного сближения России и Ирана на основе концепции правоверности представляется весьма значительным и существенным в процессе становления многополярного мира. Однако он может быть реализован только при условии отказа от исторических мифов в угоду сложившейся традиции авторитетных интерпретаций Откровений. Обе цивилизации должны преодолеть кризис традиционной религиозности, не на словах, а на деле отвергнуть ростовщичество как тяжкий грех, порождающий паразитизм и несправедливость и найти альтернативу как западному либерализму, так и религиозному фундаментализму. Подлинная цивилизационная близость России и Ирана может возникнуть только как результат совместного движения в будущее волевым усилием в самом глубоком понимании слова «Священная война», в которой однажды выстоял и победил многонациональный русский народ. Арабское слово «джихад» (усердие) переводится как Священная война. Если говорить о военной этике ислама, то это безоговорочная капитуляция противника, как способ завершить войну, что и сделал советский народ в период 1941-1945 годы. Песня «Священная война» (муз. Александрова, слова Лебедева-Кумача), родившаяся в первые дни войны и ставшая гимном в борьбе с гитлеровским нацизмом и своей суровостью вдохновляющая на подвиги в полной мере отражает смысл арабского слова «джихад». Если рассмотреть исторические предпосылки первого похода Мухаммада в 624 году против мекканцев, то причиной его были не слепая агрессия к иноверцам, а покушения на Его жизнь, торговой блокады мусульман, которым грозила голодная смерть. Первый джихад был защитой мусульман от агрессии против них методами, которые в совокупности называют сегодня гибридной войной.
Сегодня и Россия, и Иран стоят на пороге больших перемен и реформ. Цена этих реформенных преобразований — экзистенциальная возможность сохранения своей идентичности и потенциала человечности для всего мира, ищущий смыслов для своего будущего. Как видно из цивилизационных устремлений коллективного Запада, он не смог дать пока человечеству общечеловеческой идеи для всех народов мира, кроме противоречивой философии, отражённой в церковном богословии. Период 2026–2030 годов, по всей видимости, станет временем цивилизационного выбора, исход которого определит конфигурацию глобальной системы на многие десятилетия. Правоверие как альтернатива сложившейся глобальной системе, является сегодня единственным ответом на вызов, который не способны дать ни теократии, подменившие живую веру властью духовных корпораций, ни буржуазный либеральный проект, подменивший человеческое достоинство сухим расчётом гедонистических интересов среднестатистических индивидов.
Источник: Павел Фукс, философ-публицист
